Недавно волею судьбы я оказался на двух спектаклях театра "Практика". Именно волею судьбы, потому что все приходит к нам (или уходит) именно тогда, когда нужно, – ни минутой раньше и ни минутой позже. И право слово, глупо сокрушаться по поводу того, что не прочитал то, что взахлеб читают все, не посмотрел то, что все посмотрели и поохали, и не был там, где были все и теперь с вожделением туда стремятся. Всему свое время, и, видимо, время появления театральных постановок Эдуарда Боякова в моей не слишком театральной жизни пришло.

Концептуально я с трепетом отношусь к театру. Потому для меня, как для всякого нормального социофоба, появление человека на сцене в свете софитов, перед залом с сотнями глаз и лиц – это  само по себе испытание. Это внушает уважение. А ведь актеру еще нужно сказать совершенно нефальшивые слова, изобразить подлинную эмоцию, зацепить, задеть и пригласить к сопереживанию... Я всегда считал театр не развлечением и зрелищем, ограждая себя от комедий, оперетт и прочих мюзиклов, а местом, куда нужно идти за мыслью чистой и какой-то идеалистической, за сложной эмоцией, за парадоксами и странностями нашей жизни, которые не успеваешь рассмотреть в суете сует. Чтобы, услышав со сцены нетиражируемые слова и чувства, завибрировать в унисон.

Но весь мой не слишком большой зрительский опыт в последние годы совершенно обмелел. То ли в связи с все более заметной даже неискушенному зрительскому глазу беспомощностью драматических театров – жанровой, актерской, режиссерской, то ли в связи с моим собственным взрослением, занятостью и утратой театральных ориентиров я почти перестал сюда приходить. Реплики, персонажи, мизансцены и сюжеты раз за разом стали казаться мне все более фальшивыми и бессмысленными. "Ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад!" – но, помилуйте, не так беззастенчиво примитивно и грубо. В конце концов со мной остались только опера, симфонические, джазовые и рок-концерты.

Но театр вернулся. Я нашел приглашение на своем столе в редакции и неохотно, с изрядной долей скепсиса, но почему-то решил отправиться в клуб Dome, что на стрелке "Красного Октября", по сути в интеллектуально-артово-тусовочную страну, на спектакль театра "Практика" "Человек doc. Олег Кулик. Игра на барабанах"... Мой скепсис был продиктован тем фактом, что Кулик и его творческие изыскания традиционно будили во мне желание квалифицировать его психиатрический статус. Хотя я всегда верил в прочность тандема "гениальность – помешательство", эпатаж вкупе с эксгибиционизмом, на коих строились странные арт-проекты и перформансы этого господина, были мне, мягко говоря, не созвучны. Лет двадцать назад лающий Кулик в собачьем ошейнике казался мне просто фершробеном-скандалистом, цель которого была прослыть звездой свободного искусства за рубежами страны и среди местной богемной публики. Возможно, так оно и было. Но мы меняемся...

Придя в зал, я выпил бокал чилийского шардоне, раскланялся со знакомыми представителями прессы и сказал себе: "Ты здесь 15 минут. Пока не начнется хеппенинг – вся эта адская куликовско-культурная битва".

Но я не ушел из зала. Я остался сидеть, потому что был загипнотизирован спектаклем, созданным по текстам Кулика и сыгранным одним-единственным актером. Я растворился. Это не был моноспектакль. Это не был спектакль вовсе. Человек с пустой сцены говорил обо мне, говорил со мной, говорил так, как со мной давно не говорили. Он играл для меня не играя, и я, затаив дыхание, вслушивался в каждую его реплику, боясь упустить хоть одно его слово, не понять, прозевать что-то очень важное в потоке мыслей и образов. Но все равно что-то упускал... 1 час 10 минут разговора с самим собой, непростого, какого-то глубинного и интимного, пролетели незаметно. Я остался под впечатлением от другого Олега Кулика, от актера Антона Кукушкина, от театра "Практика" и режиссера Боякова, который не знаю как, но сумел сделать совершенно персонифицированную историю – личный и тонкий театр.

Первой мыслью, которая появилась в голове после того, как я, расправив плечи, вышел на улицу, была: "Надо в обязательном порядке еще раз пересмотрел этот спектакль". И еще: "А ведь в проекте "Человек. doc" таких постановок – десять!"

Не знаю, что тут первично – талант режиссера или совпадение возрастов Кулика и моего. Возможно, что люди, живущие разными жизнями, но отмерившие одинаковые ее отрезки, говорят на одном языке. Нет, они говорят разными словами, но суть и смысл этих слов им близки, понятны, и означают они одно и то же. Через эти слова мы узнаем жизнь друг друга. Мы узнаем жизнь самих себя.

Так неожиданно и приятно меня удивил театр "Практика".

Прошла неделя и – о небо! – меня позвали на премьеру спектакля "Стихи про Москву" этого же театра, но уже на "Стрелку". И я, вдохновленный, отправился в модное, светское, культовое место, которое, как мне кажется, больше по инерции называют "прибежищем бородатых европейских дизайнеров". Открытый зал "Стрелки" был полон. Полон модными, светскими и культовыми персонажами. Еще бы, это была широко, но для узкого круга объявленная премьера!

За полчаса до начала спектакля был аншлаг – приблизительно пять первых рядов партера зарезервированы для ВИПов и их приближенных. И какое-то время мне казалось, что лучше всего будет обосноваться на приступочке в проходе, но организаторы даровали каждому страждущему не ВИПу по раскладному стулу, и я оказался довольно близко к сцене. Пока ждали наступления московских сумерек для лучшего восприятия изображений, проецируемых на экраны позади сцены, я прочитал в программке: "Стихи про Москву" – поэтический спектакль по стихам четырех современных поэтов: Веры Полозковой, Андрея Родионова, Федора Сваровского и Елены Фанайловой. Это спектакль о том, как живет поэзия в таком большом и не всегда дружелюбном городе, как Москва. Пока я читал это, из подсознания выплыли черно-белые кадры из какого-то фильма начала 60-х – молодые Рождественский, Ахмадулина, Окуджава, Вознесенский читают свои стихи...

Тем временем на сцену вышла девушка – поэтесса Полозкова – и начала тихо и по-декадентски невнятно декламировать свои стихи-стихи. Она была манерна, а ее речь тиха и неразборчива, причем настолько, что, сидя вблизи, я сумел уловить лишь что-то про "п…ду в занозах". Поэтессу сменил актер Павел Артемьев, читавший прозу или свободный стих в форме стёбно-сентиментальных зарисовок Сваровского, – это было легко и ни к чему не обязывало... Следом на сцену вышла беременная женщина Ирина Михайловская, главный редактор журналов Forbes Woman и Forbes Style, в демонстративно обтягивающе-белом. Она исполнила фрагменты из произведений Елены Фанайловой, неумело матерясь (по роли). Озвученные ей тексты были на удивление формальны и местами представляли собой совершеннейший копипаст проблематики любого современного интеллигентского блога: "одиночество, запой, политика, гламур" и прочий лубок: фашисты, суки, эмигранты, бездуховность, наркотики, русские, пенсионеры, б…дь, беженцы, ну и Путина обязательно ругнуть.

В какой-то момент мне показалось, что спектакль несостоятелен и даже безнадежен, но на сцене появился человек в красной футболке и стал говорить слова: кривые и рубленые, странные и диспластичные, как он сам, страшные и человечные, – поэт Андрей Родионов спас всю эту затею. Он рокотал и начитывал, орал и трясся, раскалялся и остывал, напевал и завывал. Это были стихи, это была поэзия. Не про мою, но про Москву.

Актрисы чередовались с поэтами, поэтессы с актерами – читали, уходили и выходили на сцену. А я думал о том, что во всем этом не слишком неглубоком действе я бы не узнал Боякова, что, не будь спектакль назван "Стихи про Москву", я бы не понял, о чем это, а еще о том, что я сыт актуальной социальщиной, общественно-политической символикой и пустой блогерской трепотней, что меня мутит от модного дурновкусия и плакатных псевдодиссидентских выкриков на злобу дня. Мне не нужна злоба дня. Мне вообще не нужна злоба.

Ну что я цепляюсь к Вере Полозковой, действительно?! Это ж современная поэзия! Скажу, я бы смог слушать и менее артикулированную речь, и даже не слишком умело зарифмованные строчки, если бы в них была толика пусть той же нонконформистской, но подлинности, а не только девочкина рисовка и позерство, наблюдать которые мне почему-то было неловко (может, ей просто не нужно самой читать свои стихи?). И к госпоже Михайловской, милой женщине, которая самоотверженно и старательно читала Фанайлову и ее ненормативную лексику, якобы усиливающую эмоциональное воздействие текста на слушателя. Усиления не происходило. Мало того, мат из уст беременной актрисы вызвал у меня внутренний протест. Мы не ханжи, ханжи не мы. Но это – за гранью. И главное, в этом не было совершенно никакой необходимости. Н-и-к-а-к-о-й. Я был раздосадован современной драматургией. Ведь это – нарушение вселенских правил, которые человек чувствует нутром, даже не зная, что они были изложены в древней, но не утратившей смысла науке каллипедии, главный постулат которой: еще не родившиеся дети должны видеть и слышать только красоту.

Так неожиданно театр "Практика" оставил меня в замешательстве.

P.S. Не нравятся тебе стихи современных поэтов – не слушай! А, наверное, я пока больше и не буду. Может, лет через пять или десять еще раз послушаю. Потому что мы все меняемся. А стихи мне нужны. И в театр я пойду. Театр Боякова интересен – работа головы требует практики.

В прошлом году я смотрел - и слушал - на "Стрелке" спектакль "Вера Павлова. Стихи о любви": был жуткий холод, я чуть не погиб, но в остальном все прошло замечательно.
Теперь - еще лучше. После спектакля Эдуард Бояков отмечал день рождения: масса знакомых и в основном приятных лиц, приятная обстановка, вкуснейшая еда. Что касается непосредственно спектакля - по счастью, погода располагала куда больше, чем в прошлый раз, не пришлось даже воспользоваться пледом, другое дело, что народу набежало - видимо-невидимо. Старперы-стихоплеты любят пожаловаться, что, мол, "в наше-то время" поэзия, дескать, собирала стадионы, а теперь стала уделом единиц... Это неправда, это наглое вранье - на "Стихах о Москве" с трудом можно было найти место, мы с безумной феей, правда, в силу своего опыта притащили стулья и поставили их сбоку возле будки техобслуживания, то есть сидели фактически в вип-ложе импровизированной, а иначе пришлось бы стоять.

Постановка в формате поэтического перформанса складывается из видеоинсталляций и текстов четырех авторов, двое из которых, Андрей Родионов и Вера Полозкова, читают свои сочинения сами, а стихи двух других, Федора Сваровского и Елены Фанайловой, отданы актерам, Павлу Артемьеву и Ирине Михайловской. Конечно, тексты неровные, и самый значительный из четырех авторов - безусловно, Андрей Родионов, его стихи и при чтении глазами воспринимаются совершенно иначе, чем любые прочие, а в колоритнейшем авторском исполнении - нечего и говорить. Тексты Федора Сваровского, озвученные Пашей Артемьевым, подкупают острой наблюдательностью и способностью автора выйти из констатаций бытовых фактов на метафорический уровень - стихи, где поклонники Майкла Джексона кладут цветы к памятнику Федору Шаляпину и потом Шаляпин с Джексоном являются ночью учительницам, получившим в подарок ворованные из-под памятника букеты - великолепный образец того, что поэтическая публицистика способна подняться над задачами фельетона. Андрей Родионов выигрывает и как исполнитель тоже - как он читает стишок про "нежность", не прочитал бы ни один актер. Он же способен соединять "грубость жизни" с постоянным диалогом между сорбственным лирическим "я" и разнообразными, без снобизма, поэтическими традициями - это подкупает. Ну и в попытках словоизобретательства Родионов преуспевает больше, чем его коллеги - "чресловещательница" обязательно должна обрести самостоятельную, вне поэтического контекста, жизнь в культуре.

Девушки в основном из последнего выпуска Олега Кудряшова, в том числе Надежда Лумпова и Инна Сухорецкая, изображают деревенских старушек. Материал документальный, тематика деревенская, форма подачи - монологи либо интервью, то есть все, что мне заведомо не очень интересно. Землякова, поставившая на упомянутом курсе "Униженных и оскорбленных", которых я ходил смотреть два раза, а также менее удачного, но любопытного "Эдипа", не сводит "Бабушек" ни к документальному театру в его примитивном понимании, ни к тюзятине, ни к студенческим этюдам, а пытается играть на эклектике, на полистилистике: то ее девушки старательно, и даже шаржированно, имитируют говор, то ее "бабушки" пускаются в пляс под ар-н-би, а не только поют хором деревенский романс "Что-то скучно, что-то грустно" (его очень смешно объявляет Лумпова в красном платке), ну и как это обычно принято в "Практие", сопровождается действо видеоинсталляциями, в том числе анимационными, и электронным саундтреком - то есть в целом это современный, хотя и достаточно стандартный, европейский спектакль.

Однако если в "Стихах о Москве" я старался ловить каждое слово, даже в текстах, которые меня не слишком взволновали, то в "Бабушках" я себя поймал на том, что мне интересны эти актрисы и то, как режиссер их подает - но не собственно истории из старушачьей колхозной житухи. Суть некоторых микросюжетов от меня просто ускользнула. По сути лишней мне показалась и фигура интервьюера - приехавший из города молодой человек в очках (единственная мужская роль в спектакле - Александр Кащеев) расспрашивает старушек про их житье-бытье, о прошлом, о любви, как они ее на своем уровне понимают, и сам делает какие-то выводы для себя - мне показалось, это вносит в постановку неуместный именно в "европейском" формате морализм и пафос, особенного его "заключительное слово" о смерти, которая всегда подстерегает - рассказ про приятеля Игоря, который поехал на встречу, попал в пробку, зашел в кафе и там откинулся на спинку стула. И ведь все вроде правильно - ну конечно, смерть всегда рядом, но тогда вывод, что жизнь, мол, надо ценить, пока живешь, и встречать каждый день криком "ура!", и сам по себе фальшив, и особенно - применительно к деревенским старухам, чья жизнь - и не жизнь, в сущности (этого мотива в благостно-сентиментальном спектакле нет - и его не хватает).

Весь инструментарий актера – голос и жест, весь реквизит спектакля – стул и увесистая кипа текстов. В определенном смысле – с формальных, технических позиций – жест склеивает, цементирует постановку. Показательно, имея в виду, что речь идет о художнике перформанса. Вот Кулик стучит по барабану, вот отмахивается от девицы, вот он спешит за просветлением, а ему свыше голос и рука: "Отвали, моя черешня", и отмахнулась от него. Отличный, повторенный несколько раз гег – зал смеется. Вообще в "Игре…" много удовольствия от точно найденных речевых конструкций – начиная с пресловутой черешни до фразочек вроде "Нужно выключить механизм самообаяния" или "Вываливаю на Валю". Коротко, емко, хлестко. Да, а жест отвергающий в конце становится принимающим – именно через игру на барабанах. Круг замыкается. Читать далее

Окружение это скорее виртуальное, чем реальное, и состоит из революционеров, разночинцев, гомосексуалистов, сектантов, феминисток, сумасшедших старух и даже извозчиков, не брезгующих наркотиками. Все смешалось в предметной среде: в петербургской каморке экран с видеоизображениями и откровенные живописные декорации, узкая железная кровать и фотография Мерилин Монро над нею. Печка, радиоприемник и портрет кумира шестидесятых Хемингуэя. Чем дальше течет действие, тем труднее разобраться, что же здесь явь, а что сон героя, где фантазии, а где розыгрыши. В каком времени он существует, чем, в сущности, занимается. О чем размышляет и что хочет сказать. Спектакль не дает точных ответов ни на один из поставленных вопросов, а показывает мир как абсурдное бытие, над которым не властно ни время, ни пространство, ни здравый смысл, которого в сегодняшнем хаосе днем с огнем не сыскать. Читать далее