В спектакле не предлагается обзорная лекция по творчеству Кулика в целом - речь идет об определенном периоде, не столь давнем, но и не сегодняшнем, то есть взгляд театра на персонажа и персонажа на самого себя - ретроспективный. Главный, сюжето- и структурообразующий образ пьесы - чучело. Отталкиваясь от него, персонаж выстраивает целую систему представлений о жизни и смерти, о вечном и временном. Помогает ему в этом виртуальный собеседник и почти двойник, не то воображаемый, не то реальный, но во всяком случае, лишенный ярковыраженных признаков пола (он/она носит имя Валя, пригодное и для мужчины, и для женщины), зато предельно точно определенного возраста - 28 лет. Персонаж пребывает с Валей в постоянном диалоге, хотя говорит исключительно сам, договариваясь до отождествления мумии Ленина с древневавилонским идолом. В этом опять-таки проявляется сходство спектаклей, посвященных Кулику и Мартынову. Но Мартынов говорит от первого лица. В исполнении Кукушкина монолог Кулика звучит, так или иначе, как стеб, прикол, пародия - безусловно, в основе уважительная, но оттого не менее едкая. В каком-то смысле для Кулика этот спектакль - тест и как для художника, и как для человека, и он его прошел, судя по тому, как лихо в формате капустнической вечеринке спародировал пародию на себя любимого.

Чучело - метафора имитации живого, мертвый, лишенный жизни, души объект. Таксидермия становится для Кулика как персонажа пьесы универсальной процедурой искусственного, умышленного превращения живого в неживое, а повторение уже раз, спонтанно, от души сделанного - та же смерть, в то время как задача художника - противоположная, и в этом он обнаруживает сходство с Богом, который также способен одушевить и оживить мертвечину.

...когда мы смотрим такие спектакли, думаем: ах как мир жесток, но мы то другие. А может это мир другой, а мы такие? Не верю, не верю, что выйдя с такого спектакля, мы переродимся, да и мальчик об этом говорит, не начнем мы новую жизнь, как обещали накануне. Не побежим помогать. Но вот родилась надежда, что когда нас раздражает бабка в троллейбусе или очереди (ну не ангел она конечно), бомж, какая-нибудь "юродивая", нет, мы другими не станем, мы не, нет не проявим милосердие, бросившись помогать ей, но может вместо толкануть, пихнуть, поиздеваться, не тронем?

Северный говор, сплетающийся в многоголосый гул и бурные коллективные обсуждения-воспоминания, во второй части разделился на шесть пронзительных и порой трагичных историй. Смешно и грустно. Грустно и смешно... Почему-то больше всего запомнилась история, рассказанная Надей Лумповой - с завязыванием накидки на подушку в фату (блин! мы ведь тоже с сестрой так в детстве у бабушки летом делали - дома таких штуковин уже не было... А бабушка ругалась очень...), с огромной неваляшкой в вязанной сетке-авоське... Девчонки молодцы! Особенно чудесна была троица Сухорецкая-Латушко-Лумпова - продуманные и законченные типажи точны до самых мелочей.

Спектакль – проект – происходящее на сцене – не знаю, как назвать – очень хороший. Или очень сильный, не знаю как сказать. Есть текст, собственно рассказ Саши о себе, который он сам и воспроизводит, текст отличный, смешной очень, и смеются все. Но происходящее перед зрителем все время выходит далеко за границы текста, в эти самые внесценические реалии, о которых я твержу все время. И Саша каждый раз помимо текста плачет, зачитывая последние слова Бронечки, не может, как он говорит «перевалиться» через это. Сидишь в зале и смотришь, как на сцене плачет человек, который любит и никак не может забыть другого человека. (...)