Молодые актрисы театра "Практика" надевают на себя платки, шали и валенки, изъясняются деревенским говором и поют песни сильными голосами, как в народном ансамбле. Спектакль "Бабушки" - очередная постановка в рамках новаторской документальной техники "вербатим"

Рассказы, из которых собран спектакль, реальны. Постановку готовили около двух лет, слушая на магнитофонной ленте записи рассказов деревенских бабушек. Все актрисы -  выпускницы ГИТИСа, мастерской Олега Кудряшова. Необычный спектакль идет на площадке театра "Практика", а в прошлые выходные его можно было увидеть под открытым небом - в Институте медиа, архитектуры и дизайна "Стрелка". Перед представлением актрисы спектакля "Бабушки" рассказали be-in о том, кого и зачем они играют.

Ирина Латушко, 26 лет; роль: Анна Николаевна Покуева.

"Это как-то во многом иррационально: когда играешь пожилого человека, возникает что-то большее, чем просто другая телесность. В моей героине есть многое от моей собственной бабушки, которая воспитывала меня: я записывала ее речь на диктофон, а еще мой персонаж носит ее вещи. Мы работали на третьем курсе; главным заданием было освоить говор деревенских жителей Красноярского придумывали цельные биографии героинь.

Каждый день репетировали по много часов, между собой разговаривали этим же говором. Наши сегодняшние люди так далеки от жизни этих бабушек, их жизнь просто не вписывается в нашу, суматошную. Наши дни состоят из бесчисленных встреч, а у них жизнь была в работе по календарю. Непонятно, чей образ жизни более счастливый - из-за всей сегодняшней суеты мы не видим ничего настоящего. Дойдя до гробовой черты, мы вряд ли вспомним, какие у нас были гениальные спектакли, а вспомним близость с родными, какие-то живые моменты из детства. Впустить в себя нечто настоящее очень сложно: даже когда бывает больно, мы иронизируем над собой, прячемся в скорлупу и  выпускаем колючки, а бабушки рыдают, если им грустно, по-настоящему".

Яна Гурьянова, 24 года; роль: Ульяна Егоровна Широкая

"Для меня эта роль - эксперимент. Эти люди жили совсем другими ценностями и работой, а мы - городские жители - меньше всего причастны к труду. Мне было интересно познать жизнь человека только через голос в наушниках, услышать его судьбу, которую потом нужно сыграть. Мы сами формировали своих персонажей из книг и записей, придумывали этих людей.

Нужно было постоянно тренировать непривычную манеру речи, повторять слова. Очень важно, например, редуцирование согласных; в Институте Русского Языка нас учили нормам правильной интонации и произношения, или тому, как они сокращают слова, многие из которых я раньше не слышала, ну вот, допустим, "мерега" - это ловушка для рыбы. Когда люди проживают тяжелую жизнь, они могут в старости пошутить над этим, это мы и слышали на пленках. Спекталь немного возвращает нас туда, откуда мы родом, это ко всему прочему такое воспоминание о том, что мы любили в наших бабушках".

Надежда Лумпова, 24 года; роль: Нина Никифоровна Шмотина

"В прошлом году мы закончили ГИТИС, наш дипломным спекталем были "Униженные и Оскорбленные", которые шли пять часов. Спектакль "Бабушки" - наш второй сложный проект. Однажды мы сидели и пели песни наших мам и бабушек и подумали, как становится на душе тепло от этой темы. Изначально мы хотели назвать свой спектакль "Бабочки", но потом название изменили на нынешнее. Я не была у своей бабушки десять лет к тому времени, но когда началась работа над постановкой, наконец смогла увидеться с ней, заодно поспрашивав о быте и речи. Моя героиня - идеалистка, она всех  постоянно поправляет.

Люди, которые живут в деревнях, очень наивны, а их голоса обладают особой мелодикой и самобытностью. Скоро их не станет, и эта речь, и то, как они выглядят, останется только воспоминанием наших детских лет, когда мы проводили летние каникулы в деревне".

Марина Ворожищева, 24 года, роль: Арфения Григорьевна Верхотурова

"Мы долго не могли удостовериться, существует ли на самом деле имя Арфения - на магнитофонной записи именно его произносит одна из бабушек,и в итоге выяснилось, что такое имя действительно есть. Эти люди живут по законам мира, любви к животным, близости к земле. Мы своим спектаклем ничего не доказываем, мы даже, можно сказать, не играем: мы просто проводники, у нас даже нет грима по большому счету. Хотелось, чтобы через нас услышали истории вот этих бабушек, которых уже нет в живых.

У меня очень долго не складывался костюм, но когда у моего персонажа появился рассказ про корову, мы придумали, что у нее должна быть большая грудь. Костюмы наших героинь искали на блошином рынке и в ГИТИСе, кто-то взял у своих настоящих бабушек. У меня "стержневая" бабуля, очень любвеобильная.

Cветлана Землякова, режиссер спектакля

"Я не думаю, что все жаждут слушать рассказы на эту тему и вообще как-то с ней соприкасаться. Старость никому не интересна: когда вокруг культ молодости, все стараются до гробовой доски быть юными и молодыми, а об этом периоде вообще никому не хочется размышлять, все о нем стараются забыть. Старые люди - к тому же сегодня самые ненужные в стране, их никто не видит, не замечает, их просто нет для всех. Это мое посвящение и моей бабушке, по которой у меня есть детская такая тоска. Мы просто дали этим голосам зазвучать здесь, в центре Москвы. Это такая маленькая акция, и важно, что случившаяся в принципе".

 

Недавно волею судьбы я оказался на двух спектаклях театра "Практика". Именно волею судьбы, потому что все приходит к нам (или уходит) именно тогда, когда нужно, – ни минутой раньше и ни минутой позже. И право слово, глупо сокрушаться по поводу того, что не прочитал то, что взахлеб читают все, не посмотрел то, что все посмотрели и поохали, и не был там, где были все и теперь с вожделением туда стремятся. Всему свое время, и, видимо, время появления театральных постановок Эдуарда Боякова в моей не слишком театральной жизни пришло.

Концептуально я с трепетом отношусь к театру. Потому для меня, как для всякого нормального социофоба, появление человека на сцене в свете софитов, перед залом с сотнями глаз и лиц – это  само по себе испытание. Это внушает уважение. А ведь актеру еще нужно сказать совершенно нефальшивые слова, изобразить подлинную эмоцию, зацепить, задеть и пригласить к сопереживанию... Я всегда считал театр не развлечением и зрелищем, ограждая себя от комедий, оперетт и прочих мюзиклов, а местом, куда нужно идти за мыслью чистой и какой-то идеалистической, за сложной эмоцией, за парадоксами и странностями нашей жизни, которые не успеваешь рассмотреть в суете сует. Чтобы, услышав со сцены нетиражируемые слова и чувства, завибрировать в унисон.

Но весь мой не слишком большой зрительский опыт в последние годы совершенно обмелел. То ли в связи с все более заметной даже неискушенному зрительскому глазу беспомощностью драматических театров – жанровой, актерской, режиссерской, то ли в связи с моим собственным взрослением, занятостью и утратой театральных ориентиров я почти перестал сюда приходить. Реплики, персонажи, мизансцены и сюжеты раз за разом стали казаться мне все более фальшивыми и бессмысленными. "Ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад!" – но, помилуйте, не так беззастенчиво примитивно и грубо. В конце концов со мной остались только опера, симфонические, джазовые и рок-концерты.

Но театр вернулся. Я нашел приглашение на своем столе в редакции и неохотно, с изрядной долей скепсиса, но почему-то решил отправиться в клуб Dome, что на стрелке "Красного Октября", по сути в интеллектуально-артово-тусовочную страну, на спектакль театра "Практика" "Человек doc. Олег Кулик. Игра на барабанах"... Мой скепсис был продиктован тем фактом, что Кулик и его творческие изыскания традиционно будили во мне желание квалифицировать его психиатрический статус. Хотя я всегда верил в прочность тандема "гениальность – помешательство", эпатаж вкупе с эксгибиционизмом, на коих строились странные арт-проекты и перформансы этого господина, были мне, мягко говоря, не созвучны. Лет двадцать назад лающий Кулик в собачьем ошейнике казался мне просто фершробеном-скандалистом, цель которого была прослыть звездой свободного искусства за рубежами страны и среди местной богемной публики. Возможно, так оно и было. Но мы меняемся...

Придя в зал, я выпил бокал чилийского шардоне, раскланялся со знакомыми представителями прессы и сказал себе: "Ты здесь 15 минут. Пока не начнется хеппенинг – вся эта адская куликовско-культурная битва".

Но я не ушел из зала. Я остался сидеть, потому что был загипнотизирован спектаклем, созданным по текстам Кулика и сыгранным одним-единственным актером. Я растворился. Это не был моноспектакль. Это не был спектакль вовсе. Человек с пустой сцены говорил обо мне, говорил со мной, говорил так, как со мной давно не говорили. Он играл для меня не играя, и я, затаив дыхание, вслушивался в каждую его реплику, боясь упустить хоть одно его слово, не понять, прозевать что-то очень важное в потоке мыслей и образов. Но все равно что-то упускал... 1 час 10 минут разговора с самим собой, непростого, какого-то глубинного и интимного, пролетели незаметно. Я остался под впечатлением от другого Олега Кулика, от актера Антона Кукушкина, от театра "Практика" и режиссера Боякова, который не знаю как, но сумел сделать совершенно персонифицированную историю – личный и тонкий театр.

Первой мыслью, которая появилась в голове после того, как я, расправив плечи, вышел на улицу, была: "Надо в обязательном порядке еще раз пересмотрел этот спектакль". И еще: "А ведь в проекте "Человек. doc" таких постановок – десять!"

Не знаю, что тут первично – талант режиссера или совпадение возрастов Кулика и моего. Возможно, что люди, живущие разными жизнями, но отмерившие одинаковые ее отрезки, говорят на одном языке. Нет, они говорят разными словами, но суть и смысл этих слов им близки, понятны, и означают они одно и то же. Через эти слова мы узнаем жизнь друг друга. Мы узнаем жизнь самих себя.

Так неожиданно и приятно меня удивил театр "Практика".

Прошла неделя и – о небо! – меня позвали на премьеру спектакля "Стихи про Москву" этого же театра, но уже на "Стрелку". И я, вдохновленный, отправился в модное, светское, культовое место, которое, как мне кажется, больше по инерции называют "прибежищем бородатых европейских дизайнеров". Открытый зал "Стрелки" был полон. Полон модными, светскими и культовыми персонажами. Еще бы, это была широко, но для узкого круга объявленная премьера!

За полчаса до начала спектакля был аншлаг – приблизительно пять первых рядов партера зарезервированы для ВИПов и их приближенных. И какое-то время мне казалось, что лучше всего будет обосноваться на приступочке в проходе, но организаторы даровали каждому страждущему не ВИПу по раскладному стулу, и я оказался довольно близко к сцене. Пока ждали наступления московских сумерек для лучшего восприятия изображений, проецируемых на экраны позади сцены, я прочитал в программке: "Стихи про Москву" – поэтический спектакль по стихам четырех современных поэтов: Веры Полозковой, Андрея Родионова, Федора Сваровского и Елены Фанайловой. Это спектакль о том, как живет поэзия в таком большом и не всегда дружелюбном городе, как Москва. Пока я читал это, из подсознания выплыли черно-белые кадры из какого-то фильма начала 60-х – молодые Рождественский, Ахмадулина, Окуджава, Вознесенский читают свои стихи...

Тем временем на сцену вышла девушка – поэтесса Полозкова – и начала тихо и по-декадентски невнятно декламировать свои стихи-стихи. Она была манерна, а ее речь тиха и неразборчива, причем настолько, что, сидя вблизи, я сумел уловить лишь что-то про "п…ду в занозах". Поэтессу сменил актер Павел Артемьев, читавший прозу или свободный стих в форме стёбно-сентиментальных зарисовок Сваровского, – это было легко и ни к чему не обязывало... Следом на сцену вышла беременная женщина Ирина Михайловская, главный редактор журналов Forbes Woman и Forbes Style, в демонстративно обтягивающе-белом. Она исполнила фрагменты из произведений Елены Фанайловой, неумело матерясь (по роли). Озвученные ей тексты были на удивление формальны и местами представляли собой совершеннейший копипаст проблематики любого современного интеллигентского блога: "одиночество, запой, политика, гламур" и прочий лубок: фашисты, суки, эмигранты, бездуховность, наркотики, русские, пенсионеры, б…дь, беженцы, ну и Путина обязательно ругнуть.

В какой-то момент мне показалось, что спектакль несостоятелен и даже безнадежен, но на сцене появился человек в красной футболке и стал говорить слова: кривые и рубленые, странные и диспластичные, как он сам, страшные и человечные, – поэт Андрей Родионов спас всю эту затею. Он рокотал и начитывал, орал и трясся, раскалялся и остывал, напевал и завывал. Это были стихи, это была поэзия. Не про мою, но про Москву.

Актрисы чередовались с поэтами, поэтессы с актерами – читали, уходили и выходили на сцену. А я думал о том, что во всем этом не слишком неглубоком действе я бы не узнал Боякова, что, не будь спектакль назван "Стихи про Москву", я бы не понял, о чем это, а еще о том, что я сыт актуальной социальщиной, общественно-политической символикой и пустой блогерской трепотней, что меня мутит от модного дурновкусия и плакатных псевдодиссидентских выкриков на злобу дня. Мне не нужна злоба дня. Мне вообще не нужна злоба.

Ну что я цепляюсь к Вере Полозковой, действительно?! Это ж современная поэзия! Скажу, я бы смог слушать и менее артикулированную речь, и даже не слишком умело зарифмованные строчки, если бы в них была толика пусть той же нонконформистской, но подлинности, а не только девочкина рисовка и позерство, наблюдать которые мне почему-то было неловко (может, ей просто не нужно самой читать свои стихи?). И к госпоже Михайловской, милой женщине, которая самоотверженно и старательно читала Фанайлову и ее ненормативную лексику, якобы усиливающую эмоциональное воздействие текста на слушателя. Усиления не происходило. Мало того, мат из уст беременной актрисы вызвал у меня внутренний протест. Мы не ханжи, ханжи не мы. Но это – за гранью. И главное, в этом не было совершенно никакой необходимости. Н-и-к-а-к-о-й. Я был раздосадован современной драматургией. Ведь это – нарушение вселенских правил, которые человек чувствует нутром, даже не зная, что они были изложены в древней, но не утратившей смысла науке каллипедии, главный постулат которой: еще не родившиеся дети должны видеть и слышать только красоту.

Так неожиданно театр "Практика" оставил меня в замешательстве.

P.S. Не нравятся тебе стихи современных поэтов – не слушай! А, наверное, я пока больше и не буду. Может, лет через пять или десять еще раз послушаю. Потому что мы все меняемся. А стихи мне нужны. И в театр я пойду. Театр Боякова интересен – работа головы требует практики.

В прошлом году я смотрел - и слушал - на "Стрелке" спектакль "Вера Павлова. Стихи о любви": был жуткий холод, я чуть не погиб, но в остальном все прошло замечательно.
Теперь - еще лучше. После спектакля Эдуард Бояков отмечал день рождения: масса знакомых и в основном приятных лиц, приятная обстановка, вкуснейшая еда. Что касается непосредственно спектакля - по счастью, погода располагала куда больше, чем в прошлый раз, не пришлось даже воспользоваться пледом, другое дело, что народу набежало - видимо-невидимо. Старперы-стихоплеты любят пожаловаться, что, мол, "в наше-то время" поэзия, дескать, собирала стадионы, а теперь стала уделом единиц... Это неправда, это наглое вранье - на "Стихах о Москве" с трудом можно было найти место, мы с безумной феей, правда, в силу своего опыта притащили стулья и поставили их сбоку возле будки техобслуживания, то есть сидели фактически в вип-ложе импровизированной, а иначе пришлось бы стоять.

Постановка в формате поэтического перформанса складывается из видеоинсталляций и текстов четырех авторов, двое из которых, Андрей Родионов и Вера Полозкова, читают свои сочинения сами, а стихи двух других, Федора Сваровского и Елены Фанайловой, отданы актерам, Павлу Артемьеву и Ирине Михайловской. Конечно, тексты неровные, и самый значительный из четырех авторов - безусловно, Андрей Родионов, его стихи и при чтении глазами воспринимаются совершенно иначе, чем любые прочие, а в колоритнейшем авторском исполнении - нечего и говорить. Тексты Федора Сваровского, озвученные Пашей Артемьевым, подкупают острой наблюдательностью и способностью автора выйти из констатаций бытовых фактов на метафорический уровень - стихи, где поклонники Майкла Джексона кладут цветы к памятнику Федору Шаляпину и потом Шаляпин с Джексоном являются ночью учительницам, получившим в подарок ворованные из-под памятника букеты - великолепный образец того, что поэтическая публицистика способна подняться над задачами фельетона. Андрей Родионов выигрывает и как исполнитель тоже - как он читает стишок про "нежность", не прочитал бы ни один актер. Он же способен соединять "грубость жизни" с постоянным диалогом между сорбственным лирическим "я" и разнообразными, без снобизма, поэтическими традициями - это подкупает. Ну и в попытках словоизобретательства Родионов преуспевает больше, чем его коллеги - "чресловещательница" обязательно должна обрести самостоятельную, вне поэтического контекста, жизнь в культуре.

Девушки в основном из последнего выпуска Олега Кудряшова, в том числе Надежда Лумпова и Инна Сухорецкая, изображают деревенских старушек. Материал документальный, тематика деревенская, форма подачи - монологи либо интервью, то есть все, что мне заведомо не очень интересно. Землякова, поставившая на упомянутом курсе "Униженных и оскорбленных", которых я ходил смотреть два раза, а также менее удачного, но любопытного "Эдипа", не сводит "Бабушек" ни к документальному театру в его примитивном понимании, ни к тюзятине, ни к студенческим этюдам, а пытается играть на эклектике, на полистилистике: то ее девушки старательно, и даже шаржированно, имитируют говор, то ее "бабушки" пускаются в пляс под ар-н-би, а не только поют хором деревенский романс "Что-то скучно, что-то грустно" (его очень смешно объявляет Лумпова в красном платке), ну и как это обычно принято в "Практие", сопровождается действо видеоинсталляциями, в том числе анимационными, и электронным саундтреком - то есть в целом это современный, хотя и достаточно стандартный, европейский спектакль.

Однако если в "Стихах о Москве" я старался ловить каждое слово, даже в текстах, которые меня не слишком взволновали, то в "Бабушках" я себя поймал на том, что мне интересны эти актрисы и то, как режиссер их подает - но не собственно истории из старушачьей колхозной житухи. Суть некоторых микросюжетов от меня просто ускользнула. По сути лишней мне показалась и фигура интервьюера - приехавший из города молодой человек в очках (единственная мужская роль в спектакле - Александр Кащеев) расспрашивает старушек про их житье-бытье, о прошлом, о любви, как они ее на своем уровне понимают, и сам делает какие-то выводы для себя - мне показалось, это вносит в постановку неуместный именно в "европейском" формате морализм и пафос, особенного его "заключительное слово" о смерти, которая всегда подстерегает - рассказ про приятеля Игоря, который поехал на встречу, попал в пробку, зашел в кафе и там откинулся на спинку стула. И ведь все вроде правильно - ну конечно, смерть всегда рядом, но тогда вывод, что жизнь, мол, надо ценить, пока живешь, и встречать каждый день криком "ура!", и сам по себе фальшив, и особенно - применительно к деревенским старухам, чья жизнь - и не жизнь, в сущности (этого мотива в благостно-сентиментальном спектакле нет - и его не хватает).

Весь инструментарий актера – голос и жест, весь реквизит спектакля – стул и увесистая кипа текстов. В определенном смысле – с формальных, технических позиций – жест склеивает, цементирует постановку. Показательно, имея в виду, что речь идет о художнике перформанса. Вот Кулик стучит по барабану, вот отмахивается от девицы, вот он спешит за просветлением, а ему свыше голос и рука: "Отвали, моя черешня", и отмахнулась от него. Отличный, повторенный несколько раз гег – зал смеется. Вообще в "Игре…" много удовольствия от точно найденных речевых конструкций – начиная с пресловутой черешни до фразочек вроде "Нужно выключить механизм самообаяния" или "Вываливаю на Валю". Коротко, емко, хлестко. Да, а жест отвергающий в конце становится принимающим – именно через игру на барабанах. Круг замыкается. Читать далее