Спектакль родился несколько лет назад – после того, как Библиотека иностранной литературы предложила Александру Филиппенко почитать на вечере "Один день Ивана Денисовича". Сценограф Давид Боровский придумал декорацию: на заднике сцены – огромная карта страны, на которой черными точками обозначены места массовых репрессий: буквально весь Советский союз облеплен черными мухами. На табуретке в кефирной бутылке – "букет" из трех колючих проволок. На этом фоне Филиппенко читает страшную лагерную прозу и всплывают образы ни в чем не повинных заключенных и страшная жизнь Шухова. Позже Александр Боровский придумал оригинальную световую партитуру – потухающие и внезапно вспыхивающие лагерные фонари вносят дополнительное напряжение в спектакль.

Три героини, одна актриса. Светлана Иванова играет трех женщин - мать, дочь, бабушку. Одной восемнадцать, другой - сорок четыре, третьей - семьдесят. Перевоплощение - да, пластическое, мимимческое, интонационное. Но остаётся самое важное, что связывает все три поколения - женская тоска по недостижимому. Не самому важному, не тому, без чего никак нельзя обойтись. Жуткая, берущая за горло нехватка излишнего. Не важно, какие материальные формы оно принимает - бархатное пальто, джинсы со стразами, новое надгробие на могиле мужа; какая разница, если недостает чего-то избычного, какой-то фантазии, образа, миража. И потому - схватывает горло, прерывается дыхание, не находится слов для описания чувств. Рыдания как ответ миру. Рыдания как превышенная мера самозащиты.

Лучше всего - драматургически - первый монолог, от имени сорокачетырёхлетней. Искренний и выводящий куда-то за пределы обыденной жизни, полный узнаваемых примет и наблюдений. Наверное, если бы Гришковец был женщиной (талантливой женщиной), он так бы и писал свои монопьесы. У каждого из нас - сто пудов, у каждого, - есть такая знакомая. Которая боится, что её уволят, а новой работы она уже нигде не найдёт, которая подозревает мужа в изменах, которая злится на дочку за её агрессивность и на маму за её старческие бредни, которая предчувствует климакс, которая ищет покоя, а находит стрессы, которая, которая, которая... Это очень сильный текст, он ложится в сознание и остаётся там культурным пластом.

Монолог дочки напоминает "Все умрут, а я останусь" в варианте soft. Монолог бабушки - до определённого момента - хохмочки Клары Новиковой, правда, потом происходит сюжетный поворот, о котором человек со сценарным мышлением догадывается уже на третьей, максимум, пятой минуте. Но первая - для меня просто страшная каким-то кошмарным кошмаром - часть оправдывает всё.

На выходе из театра два молодых человека обсуждали спектакль. "Жесткач", - сказал один. "Жесткач, - подтвердил второй, - но крышу двигает".

Пьеса "Рыдания" была показана впервые на фестивале "Новая Драма". Режиссер Виктор Рыжаков (педагог Школы-Студии МХАТ) изначально пригласил трех актрис на читку пьесы польского драматурга Кшиштофа Бизё. Потом он изменил свое решение и отдал роли бабушки, мамы и дочки одной актрисе – Светлане Ивановой.

Решение это было удачным. Когда смотришь (слушаешь) спектакль, видишь на сцене одну актрису, но в то же время видишь троих людей с разными судьбами, мыслями, чаяньями; слышишь их плач-рыдание о нашей жизни. Но это не просто разные люди, это история рода, связь поколений, их взаимодействие и взаимопонимание. Их представление, чаще неверное, друг о друге. Это иллюзия любви и сама любовь.

Потерянная мама – безработная, подозревающая, что ей изменяет муж, подбирает на помойке кота, совершает безрассудный, нелепый поступок – кражу пальто, которое сама же уничтожает.

Дочка – не находящая общий язык с родителями, покуривающая травку, делает минет за деньги, на которые мечтает купить новые джинсы. Любит бабушку и хочет помочь посадить лиственницы на могиле деда.

Бабушка – за годы после смерти мужа так и не перестающая разговаривать с ним вслух, мечтает выиграть в лотерею, чтобы сменить ему надгробие, помочь своей внучке – порядочной девочке; дочке, у которой столько проблем; а также просто нуждающимся.

"Рыдания", поставленные режиссером Виктором Рыжаковым, сконструированы из монологов трех женщин, представительниц одной семьи: дочери, матери и бабушки. Три поколения потерянных женщин — восемнадцатилетняя, сорокачетырехлетняя и семидесятилетняя. Они все дезориентированы, все несчастливы. Но, как считает Бояков, их несчастье не социальное, а внутреннее: "Они загнаны в ментальные ловушки, это их личная несвобода".
Каждая из женщин рассказывает свою простую историю. От матери ушел муж. У нее нет работы. Нет денег. В какой-то момент она решается украсть в магазине бархатное пальто — не потому что ей нечего надеть, а потому что оно красивое. Но в конце концов, не находя себе места от страха быть пойманной, разрезает пальто ножницами на куски.
Девушка рассказывает, как ее "достали" родители, как она устала от отсутствия денег и как мечтает о джинсах со стразами. Однажды она оказывается на вечеринке, где ей предлагают попробовать марихуану — она решает, что это знак. Курит. Следующий виток судьбы — она отдается за джинсы со стразами.

Бабушка, милая тихая старушка, постоянно мысленно разговаривает со своим умершим мужем, волнуется о его могиле, переживает, что ему дует, мечтает посадить на кладбище деревья, чтобы было уютно. Однажды она заговаривает на улице с наркоманкой, которой доверчиво сообщает, что у нее скоро будут деньги, так как она рассчитывает выиграть в лотерею. Наркоманка плохо понимает бабушку. Измененное сознание воспринимает лишь слова "деньги, большие деньги". Наркоманка решает убить бабушку и убивает ее.
Примечательно, что главный режиссер театра Эдуард Бояков, режиссер спектакля Виктор Рыжаков и актриса Светлана Иванова, сыгравшая все три роли, видят спектакль по-своему.
Актриса Светлана Иванова, чьим дебютом в "Практике" был спектакль "Валентинов день" по пьесе Ивана Вырыпаева, считает, что спектакль — очень женская история.
Режиссер Виктор Рыжаков, который поставил также пьесы "Кислород", "Валентинов день" и "Июль", готов спорить с тем, что спектакль женский. "Нет, это спектакль про меня, про человека вообще. Я бы хотел, чтобы, посмотрев его, люди поняли, что все бытовые трудности, социальные нужды — ерунда, главное — что внутри".

Бояков раскладывает "Рыдания" на две составляющие. С одной стороны, это вневременная история о женской судьбе, с другой — "характеристика сегодняшнего европейского сознания". Мир изменился, и глупо закрывать на это глаза и делать вид, что все по-прежнему.
Премьерой спектакля Бояков доволен: "Мне вообще кажется, что последние наши спектакли складываются в удивительно красивую логичную картину". "Жизнь удалась", "Где-то и около", "Рыдания" — во всех этих постановках внимание к социальным аспектам и их соотношение с метафизическим создает, по словам режиссера, элемент "удивительного художественного драйва". Вот почему, несмотря на драматизм и даже трагизм происходящего, зрители смеются. "Если мы говорим об этом, если нас волнуют эти истории, если мы проживаем эту трагедию, — говорит Бояков, — значит, мы живы, мы можем быть счастливыми, значит, у нас есть шанс".