«Рыдания», поставленные режиссером Виктором Рыжаковым, сконструированы из монологов трех женщин, представительниц одной семьи: дочери, матери и бабушки. Три поколения потерянных женщин — восемнадцатилетняя, сорокачетырехлетняя и семидесятилетняя. Они все дезориентированы, все несчастливы. Но, как считает Бояков, их несчастье не социальное, а внутреннее: «Они загнаны в ментальные ловушки, это их личная несвобода».
Каждая из женщин рассказывает свою простую историю. От матери ушел муж. У нее нет работы. Нет денег. В какой-то момент она решается украсть в магазине бархатное пальто — не потому что ей нечего надеть, а потому что оно красивое. Но в конце концов, не находя себе места от страха быть пойманной, разрезает пальто ножницами на куски.
Девушка рассказывает, как ее «достали» родители, как она устала от отсутствия денег и как мечтает о джинсах со стразами. Однажды она оказывается на вечеринке, где ей предлагают попробовать марихуану — она решает, что это знак. Курит. Следующий виток судьбы — она отдается за джинсы со стразами.

Бабушка, милая тихая старушка, постоянно мысленно разговаривает со своим умершим мужем, волнуется о его могиле, переживает, что ему дует, мечтает посадить на кладбище деревья, чтобы было уютно. Однажды она заговаривает на улице с наркоманкой, которой доверчиво сообщает, что у нее скоро будут деньги, так как она рассчитывает выиграть в лотерею. Наркоманка плохо понимает бабушку. Измененное сознание воспринимает лишь слова «деньги, большие деньги». Наркоманка решает убить бабушку и убивает ее.
Примечательно, что главный режиссер театра Эдуард Бояков, режиссер спектакля Виктор Рыжаков и актриса Светлана Иванова, сыгравшая все три роли, видят спектакль по-своему.
Актриса Светлана Иванова, чьим дебютом в «Практике» был спектакль «Валентинов день» по пьесе Ивана Вырыпаева, считает, что спектакль — очень женская история.
Режиссер Виктор Рыжаков, который поставил также пьесы «Кислород», «Валентинов день» и «Июль», готов спорить с тем, что спектакль женский. «Нет, это спектакль про меня, про человека вообще. Я бы хотел, чтобы, посмотрев его, люди поняли, что все бытовые трудности, социальные нужды — ерунда, главное — что внутри».

Бояков раскладывает «Рыдания» на две составляющие. С одной стороны, это вневременная история о женской судьбе, с другой — «характеристика сегодняшнего европейского сознания». Мир изменился, и глупо закрывать на это глаза и делать вид, что все по-прежнему.
Премьерой спектакля Бояков доволен: «Мне вообще кажется, что последние наши спектакли складываются в удивительно красивую логичную картину». «Жизнь удалась», «Где-то и около», «Рыдания» — во всех этих постановках внимание к социальным аспектам и их соотношение с метафизическим создает, по словам режиссера, элемент «удивительного художественного драйва». Вот почему, несмотря на драматизм и даже трагизм происходящего, зрители смеются. «Если мы говорим об этом, если нас волнуют эти истории, если мы проживаем эту трагедию, — говорит Бояков, — значит, мы живы, мы можем быть счастливыми, значит, у нас есть шанс».

Пьеса «Рыдания» была показана впервые на фестивале «Новая Драма». Режиссер Виктор Рыжаков (педагог Школы-Студии МХАТ) изначально пригласил трех актрис на читку пьесы польского драматурга Кшиштофа Бизё. Потом он изменил свое решение и отдал роли бабушки, мамы и дочки одной актрисе – Светлане Ивановой.

Решение это было удачным. Когда смотришь (слушаешь) спектакль, видишь на сцене одну актрису, но в то же время видишь троих людей с разными судьбами, мыслями, чаяньями; слышишь их плач-рыдание о нашей жизни. Но это не просто разные люди, это история рода, связь поколений, их взаимодействие и взаимопонимание. Их представление, чаще неверное, друг о друге. Это иллюзия любви и сама любовь.

Потерянная мама – безработная, подозревающая, что ей изменяет муж, подбирает на помойке кота, совершает безрассудный, нелепый поступок – кражу пальто, которое сама же уничтожает.

Дочка – не находящая общий язык с родителями, покуривающая травку, делает минет за деньги, на которые мечтает купить новые джинсы. Любит бабушку и хочет помочь посадить лиственницы на могиле деда.

Бабушка - за годы после смерти мужа так и не перестающая разговаривать с ним вслух, мечтает выиграть в лотерею, чтобы сменить ему надгробие, помочь своей внучке – порядочной девочке; дочке, у которой столько проблем; а также просто нуждающимся.

Три героини, одна актриса. Светлана Иванова играет трех женщин - мать, дочь, бабушку. Одной восемнадцать, другой - сорок четыре, третьей - семьдесят. Перевоплощение - да, пластическое, мимимческое, интонационное. Но остаётся самое важное, что связывает все три поколения - женская тоска по недостижимому. Не самому важному, не тому, без чего никак нельзя обойтись. Жуткая, берущая за горло нехватка излишнего. Не важно, какие материальные формы оно принимает - бархатное пальто, джинсы со стразами, новое надгробие на могиле мужа; какая разница, если недостает чего-то избычного, какой-то фантазии, образа, миража. И потому - схватывает горло, прерывается дыхание, не находится слов для описания чувств. Рыдания как ответ миру. Рыдания как превышенная мера самозащиты.

Лучше всего - драматургически - первый монолог, от имени сорокачетырёхлетней. Искренний и выводящий куда-то за пределы обыденной жизни, полный узнаваемых примет и наблюдений. Наверное, если бы Гришковец был женщиной (талантливой женщиной), он так бы и писал свои монопьесы. У каждого из нас - сто пудов, у каждого, - есть такая знакомая. Которая боится, что её уволят, а новой работы она уже нигде не найдёт, которая подозревает мужа в изменах, которая злится на дочку за её агрессивность и на маму за её старческие бредни, которая предчувствует климакс, которая ищет покоя, а находит стрессы, которая, которая, которая... Это очень сильный текст, он ложится в сознание и остаётся там культурным пластом.

Монолог дочки напоминает "Все умрут, а я останусь" в варианте soft. Монолог бабушки - до определённого момента - хохмочки Клары Новиковой, правда, потом происходит сюжетный поворот, о котором человек со сценарным мышлением догадывается уже на третьей, максимум, пятой минуте. Но первая - для меня просто страшная каким-то кошмарным кошмаром - часть оправдывает всё.

На выходе из театра два молодых человека обсуждали спектакль. "Жесткач", - сказал один. "Жесткач, - подтвердил второй, - но крышу двигает".

В конце 90−х бюро архитектора Кшиштофа Бизё в польском городе Щецине располагалось в одном здании с офисом известного театрального режиссера Анны Аугустинович. Как-то раз Бизё поднялся в этот офис и оставил свою рукопись. Так в 2001 году началась его карьера драматурга. С тех пор он пишет для радио и ТВ, работал с Анджеем Вайдой над сценарием «Катыни», закончил курсы кинорежиссуры и недавно снял свою первую короткометражку «Вcя маленькая ложь Анны». Три монолога женщин разных поколений 39−летний автор нигде не подслушал, а придумал сам. Вернее, как выразился Бизё на встрече со зрителями, «я ничего не придумал – это три моих монолога». За подобные высказывания в Польше его и называют женским драматургом. Хотя, как утверждает автор, у него есть пьеса, герои которой сплошь мужчины.

В кратком пересказе пьеса «Рыдания» напоминает песню Булата Окуджавы: «Девочка плачет – шарик улетел…» После девочки плачет женщина — «муж ушел к другой». В финале «плачет старуха – мало пожила…». В «Рыданиях» плачут представительницы одной семьи: мать, дочка и бабушка, что, вероятно, и навело Виктора Рыжакова на мысль дать все три монолога одной актрисе.

Сюжеты «плачей» вполне обычны: 44−летняя мать потеряла работу, впала в депрессию и украла в магазине дорогое пальто — то ли для того, чтобы произвести впечатление на будущего работодателя, то ли просто антидепрессант вовремя не подействовал. 18−летняя дочь ненавидит родителей и мечтает о суперджинсах с красными вставками. Ради денег она отдается вызывающему у нее отвращение ухажеру. 67−летняя бабка ведет нескончаемый диалог с умершим мужем, мечтает выиграть в лотерею и становится жертвой юной наркоманки…

Словом, ничего особенного в пьесе не происходит — разве что из словесного потока бабки зритель понимает, что вещает она уже с того света. Все три монолога (в отличном переводе Ирины Киселевой) выстроены, как в опере, от пьяно к фортиссимо. Эмоции накаляются с каждым словом, так что в конце можно либо сойти с ума, как мать, либо орать и махать руками, как дочь, либо обнаружить себя на том свете, как бабка.

Архитектор Кшиштоф Бизё специализируется на охране и восстановлении памятников. В драматургии он, похоже, занимается тем же: восстанавливает на бумаге происходящее в сознании героинь с осторожностью и тщательностью, как реставратор обветшавшее здание или статую…

Виктор Рыжаков в «Рыданиях» верен принципу, найденному им еще в «Кислороде» и «Июле»: он не подсовывает зрителю свою версию происходящего взамен авторской, он подчеркивает суть и ритм текста. Его режиссуру можно сравнить с японской кухней, где любая приправа добавляется только для того, чтобы усилить природный вкус продукта (в противовес китайской традиции, где смысл приправ – сбить едока с толку: чтобы цыпленка приняли за рыбу, свинью — за корову и так далее). В нашем театре такая «японская кухня» на вес золота.

В «Рыданиях» Рыжаков работает, может быть, даже искуснее, чем раньше. Скажем, в авангардном «Июле» каждая реплика маньяка и людоеда, исполненная изысканной Полиной Агуреевой, шокировала контрастом формы и содержания. В «Рыданиях» этого контраста нет, слова обычны, но монолог каждой героини имеет тщательно простроенный ритм и мелодию. Для каждого Светлана Иванова находит особый тембр голоса: у бабки он куда ниже, чем у девчонки, интонации старухи как бы прикованы к земле, падают вниз. Девчонка, по ходу дела все быстрее машущая руками, похоже, вот-вот взлетит – бесконечные «блин» и «козел» нужны ей, как топливо для разгона. В интонациях матери нудная обстоятельность (где, как, почему уволили) помножена на нарастающее безумие. Начав медленно, она приходит к сумасшедшей скороговорке, которую обрывает «Реквием» Альбинони. Дальше говорить нельзя – можно только петь или кричать. В общем, если бы «Рыдания» в версии Рыжакова игрались по-польски, их можно было бы слушать, как музыку, и их горький смысл был бы так же ясен.

Не читал пьесу Кшиштофа Бизё глазами и затрудняюсь судить о ее собственных художественных достоинствах. Могу только предположить, что это самый обычный текст, банальный, каких очень много, а выдающийся спектакль, который по нему поставлен - заслуга режиссера Виктора Рыжакова и актрисы Светланы Ивановой. <...> Монологическому триптиху предшествует своего рода "пролог" - словарная статья, толкующася слово "рыдание". Но спектакль играется не "навзрыд", несмотря на то, что сам режиссер обозначает его жанр как "спектакль плач". "Пролог" исполнительница озвучивает, стоя чуть в сторонке, а все остальное проигрывает на подиуме, окруженном рядом фонарей, на фоне белого экрана, прикрываемого красным занавесом. Условность обстановки предельная, не театральная, а скорее концертная. Так же условны и интонации - высказывание строится по принципам поэтической речи, где паузы расставляются не в соответствии с логическим членением фразы, а с ритмическим, и там, где заканчивается дыхании. Так, на последнем дыхании, актриса и проводит целый час. Еще более условна ее пластика - такая же насыщенная движением и эмоцией, как и речь, если не сильнее. Вдруг неожиданно в минималистское, почти в духе стилизаций под радиотеатр, решение вторгается подобие видеоинсталляции, с эффектной игрой света и цвета, с музыкальным сопровождением. Пьеса при этом все-таки вызывает вопросы по части совершенства драматургической формы. Скажем, первый и второй монологи построены на аналогичных устремлениях героинь: мать мечтает о пальто, дочь - о джинсах, ту и другую это толкает на поступки, о которых им приходится сожалеть. Бабушка тоже сожалеет о том, как поступила, что впустила в квартиру наркоманку и ее дружка, но мотивы у нее совсем другие - возможно, автор осознанно разрушает таким образом складывающуюся после первых двух фрагментов инерцию восприятия, но все равно складывается ощущение нестройности, алогичности. Возможно, пьеса оказалась бы интереснее, многослойнее, если бы наряду с голосами женщин одной семьи трех поколений в ней смогли бы "высказаться" также и неверный муж, и, если я правильно все уловил, младший брат Ани, и даже одноглазый кот с помойки, о котором так много и с таким значением говорит Юстынка, вскользь упоминает пренебрежительно Аня и не заикается даже Зофья. Но тем не менее по силе впечатления "Рыдания" сопоставимы с "Июлем", при том что у Бизе, в отличие от Вырыпаева (он, кстати, сегодня тоже был на спектакле) речь не идет о психопатах-людоедах, наоборот, о самых обычных людях, о самых что ни на есть рядовых судьбах, которые и в плане перспектив метафорообразования дадут людоедам сто очков вперед, да и на самом примитивном уровне восприятия цепляют глубже.

В пьесе польского драматурга Кшиштова Бизё «Рыдания» три героини: мать, дочь и бабушка.

Вернее, не они сами, а их нескончаемые жалобы на жизнь. Их общее неизбывное ощущение себя несчастными, обделенными. Поэтому режиссер Виктор Рыжаков предолжил все роли одной актрисе — Светлане Ивановой, которая прекрасно играла в двух его других спектаклях по пьесам Ивана Вырыпаева «Валентинов день» и «Бытие №2». Ему было необходимо ее умение играть со смыслами, избегая сантиментов. Он оставляет ее один на один с текстом. И оба выигрывают. Предельный темп ее скороговорки сливает речь в единую мелодию нервной заплачки и в то же время не теряет ни единого слова. Без грима, меняя на глазах у зрителей нехитрые костюмы и слегка изменяя тембр голоса, актриса играет трех разных женщин, с разным опытом, разным стилем, но общей бедой — наивной уверенностью в том, что их несчастья можно развеять с помощью волшебной палочки.

Для матери 44 лет, потерявшей работу и подозревающей мужа в измене, это красивое бархатное пальто в магазине. Наденет — и муж, и работа в кармане. Отчаяния хватает его украсть, но страх не позволяет надеть. И даже изрезав свой фетиш в лоскуты, женщина не собирается искать в себе причины бед.

Ее дочь 18 лет делает это легко, то есть не в себе находит причины, а в матери — дура (мужа проглядела) и жадна больно. Дочке бы джинсы со стразами — и в кармане уже весь мир. Да предки денег не дают. Приходится в ночи минет делать бывшему бойфренду. Джинсы, может быть, уже вчера проданы, а противно уже. И до бабушки, которой обещала помочь на кладбище, не успела доехать.

Бабушка 67 лет верит, что обретет смысл жизни, если поставит мужу на могилу дорогое надгробие. Играет в лотерею, рассказывает первой встречной о планах, как потратит выгрыш. А та — наркоманка — ее убивает. Рыдания бабушки уже загробные. А ведь такой малости не хватило для счастья…

"Рыдания" Кшиштофа Бизе в театре "Практика"

"Практика", один из главных наших "новодрамных" театров, жесткой драматургии не боится, а, напротив, имеет к ней вкус и поднимает ее на знамя. Но даже на этой сцене пьеса "Рыдания" 40-летнего поляка Кшиштофа Бизе, одновременно суховатая и эмоциональная, резкая и страшная, сразу стала выглядеть одной из лучших в репертуаре. Текст этот поставил Виктор Рыжаков, прославившийся в последние годы спектаклями по Ивану Вырыпаеву, в которых непривычные для российского театра логоцентристские пьесы превращались в действа, кипящие страстью и держащие зал в напряжении с первой минуты. На этот раз три женских монолога -- матери, дочери и бабушки -- Рыжаков отдал одной актрисе, Светлане Ивановой, с которой работал и над пьесой "Бытие №2". И оставив артистку одну на пустой сцене, снова сделал так, что героиня, изливая, изрыгая, пуская очередями в зал женские вопли-монологи, полтора часа держит публику буквально под током, не давая расслабиться.

Ирина Киселева сделала отличный перевод, в речи каждой из женщин есть время, воспитание и характер, и речь эта течет бешеным потоком, перепрыгивая с главного на мелочи, оставляя позади себя логику и резоны. Мать, женщина за 40, привыкшая руководить мастерами в чем-то вроде нашего ЖЭКа, теперь потеряла работу и впала в депрессию. Томясь от безнадеги и унижения, измен мужа и скандалов с дочерью-подростком, она буквально сошла с ума по дорогому пальто, которое, как ей кажется, сможет изменить ее жизнь. С обстоятельностью безумия продумала, как его украдет, а украв, не смогла вынести страха наказания и с той же обстоятельностью порезала шикарную вещь на крошечные кусочки. История, в сущности, достойная Достоевского. Ее 17-летняя дочь-оторва живет тусовками, презирает родителей, восхищается бодрой полусумасшедшей бабкой, ведущей разговоры с умершим дедом. А потом за деньги, нужные на покупку каких-то необыкновенных, на зависть всем штанов, с отвращением отдается в машине бывшему ухажеру. Третья история из тех самых разговоров бабушки с умершим мужем, идущих без всяких слез и лишней сентиментальности, в деловитом духе посещения больного -- споры, рассказы новостей и т.д. Все это течет во вполне оптимистическом тоне, пока не переходит в страшноватый именно из-за этой бодрой интонации рассказ о том, как ее в собственной квартире убили в поисках денег наркоманы. И в последних словах этого рассказа, откуда-то со стороны глядя на свое изуродованное тело в ванной, старуха растерянно спрашивает: "Я жива или я уже с тобой?" (...)

В пьесе поляка Кшиштофа Бизе три роли: мать, дочь и бабушка. Режиссёр Виктор Рыжаков отдал их одной актрисе. Создав тем самым исчерпывающий портрет современной героини, её переживаний, желаний, потребностей, взаимоотношений с людьми.

Сначала перед нами нервная растерянная озабоченная женщина средних лет, уволенная с работы и поверившая в то, что покупка нового пальто сможет изменить её жизнь.

Потом хрупкая одинокая юная девочка — она говорит взахлёб, взвинчивая себя, чтобы не чувствовать обиды на весь мир, такой несправедливый, где ради красивых джинсов нужно вступить в интим с противным типом.

И в финале — бабушка с тяжёлыми усталыми движениями, павшая жертвой собственного сострадания. Светлана Иванова, действуя исключительно голосом и пластикой, перевоплощается с завораживающей достоверностью. Очень тонкая, внимательная к действительности и близкая по накалу к настоящим трагедиям работа.

Это первая моно-работа актрисы Светланы Ивановой, но она так держит темп, что весь спектакль - словно самые безутешные рыдания!

Самое мощное впечатление, которое остается после спектакля - эстетическое. К нему приводит, во-первых, рыдающий на протяжение часа ритм прозы Бизё, вводящий в некоторый транс. Во-вторых, огромная проекция влажных глаз старушек не может оставить равнодушным окртыого к переживанию человека. В третьих, спектакль сопровождает сильный по энергетике звуковой ряд с фрагментами народных песен, полный "древнерусской тоски". Довершает эмоциональное воздействие световая партитура, которая вторгается в текст, перебивает героинь и придает их частным историям масштаб вечности.